Наши со-мнения — это не столько неуверенность в аксиомах, более всего это приглашение к обсуждению темы, потребность со-обща разобраться в неких устоявшихся мнениях. Пафос расширения границ в 1960-е годы определял настроения общества. Раздвигались границы доступной географии, личной и гражданской свободы, выбора в предметном мире.

Искусство тоже перетекало за свои границы. Так, с художественной точки зрения стали рассматривать не только памятники архитектуры, но и среду вокруг них. Возникла потребность иметь в быту не только утилитарные, но и художественно осмысленные вещи. В это время декоративно-прикладное искусство, дизайн совершали переворот в производстве массового бытового предмета. Даже вся история искусства в этот период видится как непрерывное расширение территории художественного. Популярно стало народное искусство, внимание привлекало наивное искусство, поощряли самодеятельное искусство, обнаружилось подпольное искусство... Появились целые направления, пограничные с искусством — искусство аутсайдеров, те-рапевтическое искусства. Вновь актуализировались наследники «Амаравеллы» — искусства, оперирующего идеями космизма.

Однако полного убеждения, что все это — области искусства, не было, сомнения сохраняются до сегодняшнего дня, и весомые аргументы против расширения искусства приводят философы, например Жак Рансьер. Эти сомнения фиксирует даже наш язык, он находит для этих новых областей искусства новые лингвистические конструкции — уточнения, определения. Безоговорочно искусством продолжает именоваться только то, что соотносится с классическими категориями эстетики. Чуткий язык сам производит отбор, сопротивляется расширенным толкованиям, сохраняет для новых территорий упоминание искусства скорее как указание на наличие в них неких неутилитарных целей и творческого усилия. При этом все запредельные территории искусства проявили свои приоритеты свойств, свою иерархию и структуру ценностей. Само слово «искусство» оказалось в этих словесных конструкциях прилагательным. Например, искусство кулинарии.

Искусство здесь — только эвфуизм высокогопрофессионализма. Можно даже предположить, что собственная территория искусства — это заповедник со своими границами и жизнью по не нами установленным законам.

Однако в культурном плане расширение границ искусств выглядит эволюционно: чем больше областей деятельности востребует не только знаний и понимания, но и созерцания, интроспекции — самонаблюдения и самосознания, тем гуманитарнее индивид и общество. Но, в то же время, границы между формами творческой деятельности способствуют порождению новых качеств и развитию их по имманентной только им логике, то есть расширению видового богатства.

В большой же системе неизбежно микширование и нивелирование процессов. Это мы имеем возможность наблюдать не только в расширившемся пространстве искусства, стирается граница между искусством и неискусством, между искусством и реальностью. Проблема еще и в том, что в результате действий, производимых в пограничной зоне, рождаются мутации. Они могут стать родоначальниками новых видов, но могут оказаться и спамом: очевидно, что с расширением границ связан процессдесакрализации искусства. Пребывая в расширяющемся режиме и не являясь более закрытой сферой, оно лишается известного статуса, а соответственно неизбежно теряют его и все производные от искусства сферы творчества.

То есть словосочетание «границы искусства» порождает целый комплекс проблем.

• Исходя из этого рождается вопрос, можем ли мы зафиксировать те границы искусства, которые якобы расширяем?
• Критерий, по которому мы определяем, что некий продукт или деятельность попадают в границы искусства?
• Что (или кто) сегодня играет роль пограничных столбов искусства?